<< Яна Куштевская

Любить Маркиза де Сада?

Вечерняя москва

Популярна у нас нынче личность Доната-Альфонса-Франсуа де Сада, или просто маркиза де Сада. Что поделаешь? Видно, время такое — жестокое, не без боли. Правда, никакого отношения к жестокости ни пьеса современного японского писателя Юкио Мйсимы «Маркиза де Сад», ни тем более одноименный спектакль московского театра «Модель» (художественный руководитель Анатолий Ледуховский) не имеет. Маркиз де Сад на сцене вообще не появляется, а разговор о его странной и не очень счастливой судьбе ведут шесть женщин — персонажи пьесы.
Во-первых, это маркиза Рене де Сад (урожденная Рене Пелаж де Монтрей), супруга маркиза, на протяжении всего действия находящегося в тюрьме. Однако, хотя пьеса Мисимы и названа ее именем, она все же вряд ли может считаться главной героиней. Потому что главный герой, конечно, ее супруг, к которому в соответствии со своими желаниями, а то и вопреки им тянутся все персонажи. В исполнении актрисы Ларисы Лазаревой Рене — преданная, любящая, но отнюдь не глупая и оттого непонятным образом оставшаяся чистой и непорочной женщина. «Как писателя, — сказал в свое время Мисима, — меня взволновала загадка поведения жены маркиза. Почему она хранила верность де Саду все долгие годы тюремного заключения, но немедленно покинула его, едва стареющий муж обрел свободу?» Биограф маркиза д-р Г. Алмерас отвечает на этот вопрос так: «Она навсегда излечилась наконец от страсти к этому негодяю, который так долго третировал ее и мучил. Она хотела жить вдали от него и забыть его. Презрение убило любовь».
В пьесе и в спектакле маркиза прекращает любить супруга сразу же после его освобождения. В действительности же лишь монастырская жизнь излечила ее от греховной любви, и мгновенное перерождение героини выглядит, таким образом, не слишком убедительным. Однако Мисима не показал жизнь маркизы в монастыре, и режиссер, естественно, последовал за ним — не придумывать же реплики! Вообще же нужно отметить, что для постановки пьеса «Маркиза де Сад» очень трудна, ибо, во-первых, излишне статична (обилие монологов и мало действия), а во-вторых, показать российскому зрителю французскую реальность XVIII века, увиденную глазами японца XX века, — задача архисложная. Но в целом режиссер А. Ледуховский с ней справился, и спектакль, который)идет 3 часа 10 минут, смотрится с интересом. Очевидно, это достигается в первую очередь с помощью жестов, мимики и поз актеров, выстроенных небез влияния театра «Кабуки», а также изысканных «французских» костюмов, исполненных в черно-красных тонах, и скупых, но функциональных декораций (художник Яна Куштевская) плюс характерное для национальных японских театров искусство грима (Ольга Яхновская). Отмечу здесь и режиссерскую находку — образ Шарлотты,«человека из народа» (Дамира Гареева), неожиданно нарисованный в негармоничных по отношению к другим персонажам, подчеркнуто самурайских тонах.
Но вернусь к героиням. Как это ни странно, «внесценического» маркиза любят и сестра Рене Луиза, названная почему-то в пьесе Анной (Стелла Цыгурова), и даже теща, госпожа де Монтрей (Тамара Дегтярева). Да, мать Рене приложила руку к тому, чтобы засадить соблазнителя обеих дочерей в тюрьму, — она этого и не скрывает. Госпожа де Монтрей олицетворяет закон, мораль. Но послушаем героиню: «Оказывается, тот, с кем я воевала двадцать лет, — добрый ребенок, и все это были милые шалости». И не удивительно, что Рене ей отвечает: «Может быть, вы и в самом деле легко найдете с ним общий язык».
Ну а уж графиня де Сен-Фон в блистательном исполнении актрисы театра «Современник» Елены Козельковой не любить маркиза просто не может. Перефразируя монарха, она прямо так и заявляет: «Альфонс — это я». Сатанинская сущность «прекрасной шлюхи» особенно ярко проявляется в экспрессивно поставленной и сыгранной сцене «кощунственного распятия»: на авансцене словно вырастает Голгофа, на ней по бокам «сестры-разбойницы», а в центре, вместо Иисуса Христа, словно чума, надвигается на зрителя исходящая похотью графиня де Сен-Фон. Дьявольское отродье, плоть от плоти своего кумира и повелителя!
Возникает вопрос: каков же смысл этой «вселенской» любви к отнюдь не являвшемуся ангелом маркизу (термин «садизм» обязан появлением именно ему)? Почему спектакль, в котором прослушивается апологетика развратника и порнографа (а маркиз де Сад писал очень, как теперь говорят, «крутые» романы и пьесы), не вызывает чувства внутреннего протеста? Во-первых, конечно, потому, что сам он лишен и намека на какую-либо грязь, наоборот — он подчеркнуто «высоколоб» и эстетски вычурен. А во-вторых, вспомним: по ходу действия наступает первая жесточайшая в мире революция, аристократы висят на фонарях, миром «заправляют безумцы, преступники и бродяги», льются моря крови (все это «за кадром»), и в сравнении с этой групповой профессиональной бесовщиной фантазмы-экстрава-ганцы любителя-одиночки, все эти кнуты, «конфеты Афродиты», «ложе разврата» и т. д. и в самом деле — кажутся невиннейшими шалостями и легкими прегрешениями. Режиссер, как мне представляется, это почувствовал, и такое отношение к судьбе несчастного и психически больного человека (а это уже другая сторона личности и судьбы маркиза де Сада) зритель принял. Иначе бы у спектакля, сыгранного молодым театром, не было бы устойчивого успеха.

Виктор Денисов, 1993



Rambler's Top100
www.theatre.ru
На главную